Урал научил меня не понимать вещей
элементарных. Мой собеседник—бред.
С тополя обрываясь, листы—«ничей»,
«чей», «ничей», как ромашка, кончались—«нет».
Мой собеседник-бред ни черта не знать
научил. В телаге, а-ля твой сосед—зэка,
я шнырял по нему. Если Бог и дарил мне взгляд
сквозь луну, то как надзиратель—сквозь пуп глазка.
И хоть даль, зашвырнув горизонт (как лопату—Фрост,
спешащий до друга с беседой), идет ко мне
руку лизать юляще, как добрый пес,
мигая румянцем, алеющим на щеке,
все равно пред глазами, на памяти, на слуху:
беготня по заводу, крик, задержавший нас,
труп, качающийся под потолком в цеху
ночном. И тень, как маятник, между глаз.
1993, март
Завещание
В.С.
Договоримся так: когда умру,
ты крест поставишь над моей могилой.
Пусть внешне будет он как все кресты,
но мы, дружище, будем знать с тобою,
что это—просто роспись. Как в бумаге
безграмотный свой оставляет след,
хочу я крест оставить в этом мире.
Хочу я крест оставить. Не в ладах
я был с грамматикою жизни.
Прочёл судьбу, но ничего не понял.
К одним ударам только и привык,
к ударам, от которых, словно зубы,
выпадывают буквы изо рта.
И пахнут кровью.
1993, ноябрь
Прощание с юностью
Как в юности, как в детстве я болел,
как я любил, любви не понимая,
как сложно сочинял, как горько пел,
глагольных рифм почти не принимая,
как выбирал я ритм, как сорил
метафорами, в неком стиле нервном
всю ночь писал, а поутру без сил
шёл в школу, где был двоечником первым.
И всё казалось, будто чем сложней,
тем ближе к жизни, к смерти, к человекам—
так продолжалось много-много дней,
но, юность, ты растаяла со снегом,
и оказалось, мир до боли прост,
но что-то навсегда во мне сломалось,
осталось что-то, пусть пустырь, погост,
но что-то навсегда во мне осталось.
Так, принимая многое умом,
я многое душой не принимаю,
так, вымотавшийся в бою пустом,
теперь я сух и сухо созерцаю
разрозненные части бытия—
но по частям, признаюсь грешным делом,
наверное, уже имею я
больное представление о целом.
И с представленьем этим навсегда
я должен жить, не мучась, не страдая,
и слушая как булькает вода
в бессонных батареях, засыпая,
склоняться к белоснежному листу
в безлюдное, в ночное время суток—
весь этот мрак, всю эту пустоту
вместив в себя, не потеряв рассудок.
1996, март
*
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода,—
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная—
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился—доселе не верится—
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное—это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда—
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
1997
Четыре Стихотворения
Boris Ryzhy
Listen to an excerpt of the original Russian read by the translator:
I began translating Boris Ryzhy more than ten years ago. At that time, I was in the middle of my MFA in poetry at the University of Houston. I worked from Стихи (Poems), a volume, a volume of approximately 300 selected poems published posthumously in 2003 by the Pushkin Foundation in St. Petersburg, Russia. Стихи presents a selection of Ryzhy’s work from 1993 to 2001. I chose the most compelling and representative poems from each period in terms of voice and historical sentiment. The poems in this selection simultaneously represent Ryzhy’s strongest work and fully embody the era, providing American audiences with an opportunity for a lyric immersion both into Ryzhy’s unique poetics and voice as well as into the circumstances of the historical period.
The foundation of my translator’s philosophy is what Vladimir Nabokov would call “a kind of V movement,” where the letter shape symbolizes full immersion into the language of the original work and then the embodiment of the original voice in the process of an inter-semiotic translation. I began in total immersion, falling in love with Ryzhy’s work in 2000. In the third and final state of “impersonation” and “expression,” my first decision was to exclude rhyme and work in free verse. This was a difficult decision, although as I realized later in the process, the right one. Ryzhy’s poems, constructed in classical style using plain language, exhibit piercing emotional and psychological intensity. In this way, the poems are both high and low in register, highlighting the specificity of the Russian nineties as well as tracing the Russian poetic tradition. I was trying to recreate the substance of the original poems rather than their form. I did try to keep the original line breaks where it was possible with regard to meaning. In Russian, there is no strict tonal division between passive and active voice. Russian sentence structure is not rigid and word order changes with various meanings. Often, I had to translate a line into the active voice in English, but that in Russian, is neither passive nor active. My goal was to keep the voice of the speaker: a vulnerable human voice channeling life in its fleeting joy accentuated and framed by suffering.
The foundation of my translator’s philosophy is what Vladimir Nabokov would call “a kind of V movement,” where the letter shape symbolizes full immersion into the language of the original work and then the embodiment of the original voice in the process of an inter-semiotic translation. I began in total immersion, falling in love with Ryzhy’s work in 2000. In the third and final state of “impersonation” and “expression,” my first decision was to exclude rhyme and work in free verse. This was a difficult decision, although as I realized later in the process, the right one. Ryzhy’s poems, constructed in classical style using plain language, exhibit piercing emotional and psychological intensity. In this way, the poems are both high and low in register, highlighting the specificity of the Russian nineties as well as tracing the Russian poetic tradition. I was trying to recreate the substance of the original poems rather than their form. I did try to keep the original line breaks where it was possible with regard to meaning. In Russian, there is no strict tonal division between passive and active voice. Russian sentence structure is not rigid and word order changes with various meanings. Often, I had to translate a line into the active voice in English, but that in Russian, is neither passive nor active. My goal was to keep the voice of the speaker: a vulnerable human voice channeling life in its fleeting joy accentuated and framed by suffering.
Boris Ryzhy is a major Russian poet of the perestroika era. His poetics and voice are a unique synthesis of the Silver Age in Russian poetry—before the October Revolution—and the period of Russia’s tumultuous 1990s—after the dissolution of the Soviet Union. He is the last poet of the perestroika era. Ryzhy’s speaker simultaneously observes, embodies, and critiques. Many of his criticisms simultaneously ring true and sound like predictions of the future. Born into a family of Russian/Soviet intelligentsia and growing up on the streets of Yekaterinburg (then called Sverdlovsk), he won a boxing championship in his teens and worked as a geologist until his death by suicide on May 7, 2001.
Olga Mexina is a writer and translator. Born in what is now St. Petersburg, Russia, she lives in Tallahassee, Florida, where she is a PhD candidate at Florida State University and Interviews Editor for Southeast Review. Mexina’s poetry was a finalist in Narrative’s Sixteenth Annual Poetry Contest, The Poetry Society’s National Poetry Competition in 2024, the 2025 Bridport Prize, the 2025 ALTA Travel Fellowship, and was an Editors’ Final Round Pick for the 2024 Plentitudes Poetry Prize. Mexina’s poems have appeared or are forthcoming in Narrative, Boulevard, Red Wheelbarrow, and elsewhere, and her translations have appeared in various magazines including Resistance and Opposition Arts Review and Angime. Her book of translations of Boris Ryzhy’s poetry is forthcoming from Zephyr Press in early 2027.
